?

Log in

No account? Create an account

Зоя Межирова

Александр Межиров Зоя Межирова

Нонна Верховская К МЕЖИРОВУ НА СОЛЯНКУ "Независимая газета" 8.10.2018
mezhirova
Независимая


8.10.2018 00:01:00

К Межирову на Солянку

Коротко стриженный, с глазами падшего ангела и с заиканием Моисея

Тэги: поэзия, москва, ахматова, евтушенко, блок






38-15-1.jpg
Тот самый дом на Солянке.
Фото из архива Зои Межировой

Я впервые увидела Александра Межирова, когда мне было семь лет, в знаменитом, огромном сером доме на Солянке. Его большие голубые глаза сразу показались мне очень знакомыми. Ну, конечно же, это были глаза моей подруги-одноклассницы Зои, дочери поэта! Но смотрели они по-другому, немного грустно и с какой-то затаенной и мудрой улыбкой. Лучше всего его внешность описал поэт Александр Сорокин: «Коротко стриженный, с глазами падшего ангела и с заиканием Моисея, он казался одновременно и таинственно неприступным, и каким-то совсем своим».

Мне часто приходилось бывать в этом старинном доме, где жила до конца 60-х годов семья Межировых. Я помню тяжелые застекленные двери входа и сам подъезд с барельефами на античные темы, изящную бронзовую люстру, вязь чугунных перил лестницы и массивный лифт. Вот такими порой были в прошлом подъезды. И, конечно, без всяких ощерившихся стальных дверей на кодах. Дом этот совершенно уникален. Однако рушатся его балконы с балясинами, и под ними опасно проходить по каменному колодцу-двору. В нем перед окнами Межиров когда-то парковал свой «Москвич».

В детстве все кажется таинственным – и дом этот, и двор притягивали как магнит мое воображение. Я жила неподалеку в дореволюционном здании нотной типографии Юргенсона, переделанном в жилые помещения, в полуподвальном этаже. Контраст высокого пространства роскошного подъезда, классического убранства дома на Солянке и моего жилища меня поражал. В моем сознании Александр Петрович, или дядя Саша, как я его называла, неразрывно связан с этой особой атмосферой и с его рабочим кабинетом, который находился в другом, соседнем подъезде. Эту комнату на шестом этаже дал ему Союз писателей для работы. Кабинет с комнатой, где жила семья, к счастью, соединяла лестница черного хода. Мы с Зоей нередко убегали по ней с третьего этажа наверх, чтобы в тишине кабинета Александра Петровича заняться тайной перепиской, как мы ее называли, с подружками-участницами нашей бесконечной игры в «Три мушкетера».

Комната эта была странно асимметричной формы. Особенно мне запомнился письменный стол Межирова – не заваленный рукописями, а чисто убранный, и на нем книги – томик Блока, Ахматовой, сборник стихов Владислава Ходасевича в раритетном издании 1920-х годов. Эти имена, кроме Блока, чья поэма «Двенадцать» включалась тогда в школьную программу, были мне неизвестны, как и картины «Балерина у фотографа» Дега и «Цирк» Сёра с наездницей на крупе летящей по кругу манежа лошади. Их репродукции висели на стене. Спустя годы я узнала, что цирк, скачки были страстью Межирова. Именно в межировском пространстве я открыла для себя и полюбила этих художников. Соприкосновение с поэтом в домашней обстановке, его художественные взгляды и пристрастия, которые разделяла и жена Лёля, проводившая с Зоей и со мной много времени в московских музеях, оказали на меня сильнейшее влияние, уже с детства определили мое дальнейшее движение к будущей профессии. Этот длинный, совсем непростой, но очень увлекательный путь мы вместе с Зоей Межировой прошли от Клуба юных искусствоведов в любимом Музее изобразительных искусств имени Пушкина до кафедры истории искусств в Московском университете.

В те годы я почти не знала военных стихотворений поэта. Но теперь понимаю, что и они плотно связаны с лирикой, потому что по своей природе Александр Межиров – лирический поэт. «Всех в обойму военную втисни,/ Остриги под гребенку одну!/ Мы писали о жизни... о жизни.../ Неделимой на мир и войну...» – в этих его строках звучит горечь. Но попытка вогнать Межирова, как писал Евтушенко, в эту общую обойму фронтовых поэтов так и не удалась.

Мне кажется очень глубокой характеристика своеобразия поэтики Межирова в предисловии к его звучащим на пластинке стихам. Автор этих слов вдохновенный мастер и строгий ценитель поэзии Евгений Винокуров: «Уже в ранних стихах его нельзя было спутать ни с кем. Сказанное им слово было прожито, выстрадано и поэтому сразу же воспринималось читателями как откровение. Сдержанная экспрессия, точная подробность, «жесткость» формы и в то же время лирический «захлеб» – вот что составляло манеру поэта. Он любил напряженный стих, густой и внутренне музыкально собранный. <…> В ранних, так называемых военных, его стихах Боратынский угадывается вместе с футуризмом. В этом была новизна, которую нес поэт. Трагедийность высокого полета, ораторская приподнятость державинского толка сочетаются у него с новаторством 20-х годов, и все это органично, неразделимо в единстве». Гораздо позднее Евтушенко назовет Межирова поэтом уровня Ходасевича, что является очень высокой планкой в русской поэзии.

В те ранние годы я больше всего любила его лирические стихи. Он любил снег, метель. Этот образ снежный встречается во многих его стихах. И вышла даже книга в те времена «Прощание со снегом», именно так называлось и одно из стихотворений в ней: «Вот и покончено со снегом,/ С московским снегом голубым, –/ Колес бесчисленных набегом/ Он превращен в промозглый дым...»

Вот такие незабываемые по мелодии, выражающие почти невыразимое состояние строки.

В 1997-м, когда Межиров уже был в вынужденной эмиграции, в Москве в издательстве «Глагол» выходит книга под названием «Поземка», составленная им вместе с Татьяной Бек. И снова – снежное название, хоть тема одноименной поэмы совсем иная.

Одной из главных черт его характера была интеллигентность, которая проявлялась во всем. При общении с ним никогда не ощущалось, что перед тобой признанный литературный мэтр, наставник нескольких поэтических поколений, известный поэт. Напротив, он всегда говорил со всеми как равный с равными, однако никогда не переходя на панибратство, на бесцеремонно-фамильярное обращение. И любил повторять: «Мы все – стихотворцы. Поэт – это редкостное явление». Всем берущимся за перо пожелать бы такой скромности.

Он был не только прекрасно воспитан, но и широко образован. Я знала, что его отец и мать окончили классические гимназии. Слышала и о том, что сам он еще в школе прочитал все главные произведения мировой литературы, хотел стать историком, но пристрастие к Поэзии победило все иные увлечения. Недавно Зоя Межирова показала мне его письмо, адресованное ей, в котором он пишет о поэте Георгии Иванове: «У него вкус без срывов, редчайший. Да и сословная культура помогла. А как она ныне поможет? Откуда возникнет?» Я цитирую именно эти строки из еще не опубликованного письма Межирова, потому что в них сказано очень важное – именно вкус решает все в художественном произведении. Вкус и у Межирова был отменный.

Незабываемый дом на Солянке со своими барельефами крылатых гениев и теперь парит слегка размытой снежной дымкой в моих воспоминаниях. И звучат строки Владимира Корнилова:

Но почему спозаранку,

Ежели невмоготу,

К Межирову на Солянку

Сызнова память веду?

Что же стремлюсь, как

              помешанный,

В снежный предутренний

                            дым?

Или смутил меня Межиров

Бешеным ритмом своим?

И мне кажется необычайно точным короткий отклик неизвестного читателя – не научного, а именно эмоционального характера, почти объясняющий природу таланта этого замечательного поэта: «Нельзя никак определить его стиль, но было так – прочитаешь одну из межировских, длинных, прямой походкой идущих, крепких стихотворений, а в душе остается тонкий, почти нежный, горчащий звук».

Чикаго





Зоя Межирова ВОСКРЕСНЫЙ ИППОДРОМ
mezhirova
                                                                                                 Зоя МЕЖИРОВА

   ВОСКРЕСНЫЙ ИППОДРОМ

Чтоб не был сегодня никто одинок
И чтобы сердца не скучали,
Поземкой зима завертелась у ног
И кони на зданьи восстали.

И мысли из будней уже далеки,
И тают программки в киоске,
И резво по снегу бегут рысаки,
И легкие мчатся повозки.

И тройки заходятся на вираже,
И музыка в небе крылата,
И самый несчастный не помнит уже,
Что был он несчастлив когда-то.

Ветра с четырех задувают сторон,
И в инее поднятый ворот.
Морозною бодростью преображен
На солнце искрящийся город.

И гонг отмечает положенный срок,
И мчат рысаки, задыхаясь.
Острит Анатолий, беспечный игрок,
Симонич молчит, усмехаясь.Зима. ЦМИ. Русская тройка. 22.01.17.12..jpg

Зоя МЕЖИРОВА "Его недаром, смеясь, назвали Седые Парки..."
mezhirova
                                                                            Зоя МЕЖИРОВА
               *       *       *
Его, недаром, смеясь, назвали
Седые Парки
Щенком с подстриженного газона
В английском парке.

Волокна судеб сучить вслепую
Для них – потеха.
О том мне лили жемчужно в ухо
Шуршанье смеха.

Волос пшеничных жестка мочалка,
Ресниц завеса.
Любой посмотрит и сразу скажет –
Он – хлыщ, повеса.

В ветровке алой и блеклых джинсах,
Пылинкой смога,
Мираж туманного Орегона,
Модель из «Воуга».

Он возит гарбидж. Заправский бизнес
Идет удачно.
А в этот вечер слегка скучает
В дыму табачном.

Едва за двадцать. Король помоек.
Английский дэнди.
В вечернем блеске, в сиянье бара
Он тянет «бренди».

Она подсела к нему с размаху
И, зная силу
Призыва древних сирен во взгляде,
Заговорила.

Хоть романтична, пускай и Барби,
Но – аналитик.
А он – подросток, щенок, зануда,
И просто – нытик.
                                                                        
Он – проза жизни, он – бредни быта,
Он ей не нужен.
Ну, как могла она ошибиться,
Ах, как он скушен.

Фантазий рана, трофей обмана
И грёз помеха.

А кто-то сверху легко смеется
Жемчужным смехом...

Отзывы поэтов и критиков о стихах Зои МЕЖИРОВОЙ
mezhirova
...Одно – и знакомое и незнакомое – имя: Зоя Александровна Межирова.                 
Безупречная точность самовыражения, полная слитность внутреннего
лиризма с пластическим его осуществлением, душевного жеста с жестом
стихотворным обеспечивают ей право на безоглядную самостоятельность.
                                                                                  Георгий МАРГВЕЛАШВИЛИ

Как много трепетного понимания в стихах Зои Межировой. Понимания
чужой беды и боли, беспощадного хода времени, понимания главных истин и
ценностей нашей быстролетящей жизни. И как прекрасно – точно и возвышенно выражает она это понимание в своих высоких и удивительных стихах.
Среди многих талантливых ныне живущих русских женщин поэтов я не
знаю более живой и сильной, чем Зоя Межирова.
                                                                                     Анатолий ЖИГУЛИН

Нелегко быть дочерью знаменитого поэта, особенно если ты пишешь стихи.
Жизнь Зои Межировой сложилась неожиданно для нее самой – она уехала
в США, вышла замуж. Муж, неординарный американец, умер. Зоя осталась
совсем одна. А вот стихи продолжает писать и, конечно, по-русски. Стихи
прозрачные, наполненные терпкой печалью.
                                                                                     Евгений ЕВТУШЕНКО

Зоя, сознаешь ли ты, знаешь ли, что тебе дано то, что почти ушло из
русской поэзии – лирическая стихия...
                                                                                   Александр МЕЖИРОВ

Зоя Межирова – поэт глубокий, вдумчивый, немногословный истинный
мастер! Перечитайте ее стихотворения «Часы Замоскворечья», «Старые вещи»,
«Мир за стеной где-то там, в отдаленье...», «Давно от всех событий...» и
многие другие – это законченные новеллы в стихах, запечатленные – мастерски! – мгновения жизни, судеб, истории, современности.
Редко встретишь у нее так называемые «риторические» стихи, но, если
и встретишь, то они звучат великолепно – и настроением, и своеобразной их
новизной. Так, например, одно из ее таких стихотворений –  «Дискотека»
(«Мы молоды – и потому вовеки не умрем...») я перепечатывал на машинке
и дарил –молодым поэтам (приходящим ко мне со стихами) – для учебы, для
уточнения и укрепления жизненного тонуса и настроя.
Мне – в этих стихах – очень дорога дерзкая вера автора в бессмертие
жизни.
                                                                                                                        Михаил ЛЬВОВ

                         ТАИНСТВЕННЫЙ МАНОК
Зоя Межирова, которая выпустила в России две книги стихов, продолжает писать и публиковать их, живя в штате Вашингтон, США. У несомненный лирический дар, а то одиночество, на которое она обречена, судя по ее лирическим признаниям, является замечательным допингом для творчества. Как говаривал князь Вяземский: «Сохрани, Боже, ему быть счастливым: с счастием лопнет прекрасная струна его лиры».
Говоря об одиночестве, имею в виду прежде всего лингвистическое: даже граждане русской диаспоры стараются заменить родной язык благоприобретенным воляпюком.
Еще один двигатель поэзии Зои Межировой — бессобытийность ее американской жизни, даже если эта бессобытийность кажущаяся: «Весь мой бессобытийный, на разлуку потраченный год...» Напомню, что один из лучших рассказов Чехова — «Скучная история». Нет, я далек от того, чтобы сравнивать Зою Межирову с великим русским прозаиком, да и темперамент не тот. У нее как раз повышенная, драматическая реакция на мир окрест: именно ввиду этой — все равно, субъективной или объективной — бессобытийности. В этом манок ее поэзии, хоть и не единственный.
Для  Зои  Межировой  событием  является  то,  что  на  поверхностный взгляд, до этого ранга не дотягивает. Но художник заново выстраивает иерархический ряд, и желание Акакия Акакиевича приобрести новую шинель в плане эстетическом не менее значимо, чем желание Гамлета отомстить за поруганную честь матери и убийство отца. Весь вопрос, насколько художник убедителен. Зоя Межирова умеет настоять на своем, и ее рассказы о магазине восточной бронзы либо о госпитале Святой Марии захватывают
читателя.
Да, она — отличный рассказчик, что среди стихотворцев случается не так уж часто. Сюжеты у нее напряженные и сентиментальные (без уничижительного оттенка этого хорошего слова). Все это не мешает ей быть также проникновенным лириком. Сюжетные и лирические стихи замешаны у Зои Межировой на сильной, я бы сказал — волевой эмоции, хотя, конечно, в своих стихах она женщина с ног до головы, и автору этих строк немного даже жаль, что он знаком с ней только заочно — «путем взаимной переписки». В том-то и дело, что при чтении таких ее стихов, как «Все ящики в
Нью-Йорке для отбросов...», «По своей, чужой ли воле...», «В госпитале Святой Марии...», «Восточная бронза»  не отпускает чувство, будто знаком с этой женщиной давно и близко. Это ли не свойство настоящей поэзии?

                                                                                    Владимир СОЛОВЬЕВ
                                                                                                                              Нью-Йорк



                                           

                               



                                 

Зоя МЕЖИРОВА Игорю ШКЛЯРЕВСКОМУ 80 лет. "Независимая газета" 28 июня 2018 года
mezhirova



Независимая

Газета Non-fiction Печатная версия

28.06.2018 00:01:00

Его время – ночь

Флейта Господа: поэту Игорю Шкляревскому – 80 лет

Зоя Межирова

Об авторе: Зоя Александровна Межирова – поэт, эссеист.

Тэги: поэзия, юбилей, фет, евтушенко, цдл, лирика




22-13-1.jpg
И ласточкой в моем окне там счастье ставит
запятую…

Виктор Борисов-Мусатов. Окно. 1886. ГТГ

Я звоню через необозримые водные пространства и материки – и, пока набираю цифры на телефоне, приближается Патриарший пруд с решеткой и фонарями вокруг, и тут же, через неширокую улицу – дом, в котором квартира Игоря Шкляревского.

– Я вас слушаю, – звучит бодрый, свежий голос Шкляревского.

Его время – ночь. Ночью все острей – и жизнь духа, и весь дневной мир, который как бы удесятерил свою силу, зажженный луной. «Полночный свет – ты тот же день,/ Белей лишь блеск, чернее тень...» – так чувствовал ночь Афанасий Фет. Мир в эти часы – издали уже видится. И в нем, в таком сложном, проще разобраться. Из-за того, что включается как бы дополнительное зрение, шестого, наверное, все же существующего чувства.

Говорим с ним в основном, как всегда, о Поэзии. Но его живую, переливчатую, артистическую натуру и воображение интересует и заяц, которого я иногда вижу на траве у двери дома, и олени, спускающиеся с гор и, как прекрасные неподвижные изваяния, стоящие порой неподалеку, не боясь людей, думая, наверное, что мы – деревья.

– Напомни мне название твоего городка, – просит он.

– Иссакуа, старое индейское название, – отвечаю я.

Однажды он прочел мне по телефону начало неоконченного стихотворения, и, я думаю, Игорь Шкляревский простит мне вторжение в пока еще рукописный текст, потому что эта часть его совершенна, пластична и завершена сама по себе:

Живу один. Теперь мы все изгои.

Уже поэты вовсе не нужны.

И только голос Межировой Зои

Ко мне приходит

из другой страны...

Конечно, это и поэтическая метафора, и лирическое преувеличение окруженного любовью близких друзей и поклонников его поэзии, тех, которые, что бы ни происходило с нашим обществом, не переведутся на русской земле. Как говорил Александр Межиров, настоящий читатель – величина постоянная, истинных читателей всегда немного.

Шкляревский не слишком любит поток восхвалений. Однажды на мой рассказ о том, что одна знакомая время от времени снимает с полки его книгу и читает по одному стихотворению, медленно, прочувствованно – а потом через некоторое время стихи эти снова перечитывает, он ответил:

– Вот это для меня самое драгоценное.

Александр Межиров называл его первым лириком современной России. А я называю – флейтой Господа. Валентин Курбатов писал недавно о таком желанном интервью с поэтом: «Надо бы поговорить с сегодняшним Игорем Ивановичем, слава богу, еще молодым речью и даром, ухватить это чудо и тайну слышания мира». Замечательно сказано – тайна слышания мира.

Как и всякий большой поэт, он именно слушает мир, который страдает еще и потому, что желает быть выраженным. И поэт всегда ощущает это страдание.

Я упомянула одиночество. А точнее надо было бы сказать – затвор, который концентрирует, как это делает для некоторых ночь, духовные силы и на самом деле полон особой жизнью. «Затаенная роскошь перловиц, малиново-серебристая, бледно-голубая радуга, которая скрывается за грубыми створами», – сказал мне об этом Шкляревский, вспоминая строчку из своей только что законченной прозы «Книга белых ночей и пустых горизонтов». Вот что такое – затвор. И не от нелюбви к людям он. Я была удивлена и, придя в изумление, даже повторно перечитала статью «Одинокое блуждание по земле» критика Владимира Бондаренко об Игоре Шкляревском (в сборнике «Последние поэты империи»). «Книга его стихов мне, безусловно, понравилась, но скорее своей откровенностью, чем жизненной позицией...» – писал Бондаренко. В статье много верных мыслей и точных наблюдений, но главный взгляд на поэзию Шкляревского привел в растерянное недоумение, обескуражил. Ну, об откровенности и говорить не стоило, без нее нет настоящего стихотворения, которое и у Шкляревского – исповедь. Но вот о непонравившейся жизненной позиции хочется особо сказать. Нет у Шкляревского нелюбви к людям и отгораживания от них. Необходимый для его характера творческий затвор отсортировывает все непервостепенное для жизненного времени и души. Это абсолютно понятно, и в этом нет ничего предосудительного. В данном случае – человеческая натура обслуживает поэтическую, что не одно и то же, самопроизвольно, инстинктивно защищая, оберегая ее. У Игоря Шкляревского как раз острое сопереживание другому человеку в мире, ускользающему в никуда времени. Да вот и это первое попавшееся короткое стихотворение полностью доказывает сказанное:

Проезжая лунный полустанок,

Женщине со связкою баранок

Жаловался на судьбу сосед,

Но остался только

лунный свет.

И опять – сколько воздуха здесь! – как это всегда у Шкляревского и в стихах, а теперь и в его лирической прозе. И сколько внимательной любви, и боли, и сочувствия к ближнему, напрямую не сформулированные – выраженные.

Да, необходимый затвор. Он исключительно редко, особенно теперь, появляется на людях. Я помню появление Игоря Шкляревского, кажется, совсем недавно, а прошел уже с немалым год, на сцене Большого зала ЦДЛ, где стоял гроб с телом Евгения Евтушенко в день прощания. Перед рядами стульев сбоку – там сидели близкие друзья и родственники ушедшего – неожиданно возникла фигура в черном пальто с темно-красными розами, и как бы взвихренный воздух взошел с ним на сцену. И тут же по рядам пронесся едва заметный, но явственный, взволнованный шопот растерянности: «Игорь Шкляревский... Игорь Шкляревский...»

А как могло быть иначе?.. Шкляревский, хоть было ему в этот день совсем нелегко пробираться сквозь толпу у входа и длинный поток людей, стоящих в несколько рядов по улице, пришел проститься – даже не с другом, какая может быть дружба среди одиноких волков Поэзии?.. – с другим одиноким волком, таким же на самом деле одиноким, как и он сам, встать около гроба в горечи расставания, овеянной черными полами пальто, как взвихрениями скорбных ангельских крыл, в тот момент даже изменивших свой обычный цвет. Это было неожиданное явление, которое запомнилось.

Жаль, что в прекрасной статье Бондаренко о Шкляревском не сказано о еще одном важном элементе поэзии – о поэтической ткани его стихов. Она ведь – основа, и ведь именно ею отличаются поэты. И если говорить о фактуре стихов Шкляревского, то вот как она мне на ощупь духовной и слуховой представляется. И наверное, не грех будет в данном случае процитировать мною же в свое время написанное:

«Драгоценная прохлада серебра, чуть колющая своими невидимыми стрелами и свежая. Может быть, потому, что в стихах много бодрящей прохлады «и веселящий душу холодок». Даже избавление от болезни любви, которая отпустила, сравнивается с погружением сломанной руки в спасительный холод ручья. Этот серебряный холод – живая бодрость ослепляюще высокой духовности. В его стихах очень ясное, кристально прозрачное видение, как будто пишущий их только что вышел из воды и в глазах, как линза природы, растекшаяся капля, дающая особое преломление света и удесятеряющая четкость зрения. Сквозь нее отчетливее видны детали мира, видимого и творимого. Никогда прямо не формулируя, Шкляревский стихийно преподносит эмоциональный образ предмета или события. Он стремится свести слова до предельного минимума. Ему отрадно подняться даже выше немногословия и вплотную прильнуть к сути звуковой мелодии, самозабвенно растворяясь в ней».

Выше немногословия... Последнее – очень важно, к этому Шкляревский пришел не сразу – жесткие, я бы даже сказала, безжалостные сокращения. Недавно я с удивленным восхищением проследила одно из таких сокращений. Речь о первоначальном и окончательном варианте стихотворения «Анна Валерия». Я увидела, что были изъяты из него чистые, пластичные, замечательно написанные строки начала. Но почему? Ответ был ясен: поэт избавлялся от информативной описательности, которой действительно необходимо много слов. Появились особая сила, и сжатость, и красота. Бриллианту нужна необычная, особая огранка. И появился мираж, навсегда запечатленный в слове:

И увидел он Анну Валерию

в темной раме окна.

Если свет переходит

в материю, – вот она…

Ее волосы, в небе шумящие,

словно тысячи птиц,

оглушали разлукой щемящею

выше гор и границ.

И несло их дорогой канатною,

и над морем огней

он прощался всю ночь

с итальянкою

руставелевских дней.

Не погашено бешеной вьюгою

где-то в поле окно.

Так сияло им перед разлукою

утешенье одно.

И сказал он ей: «Анна Валерия,

веке в двадцать втором,

если в свет переходит

материя,

мы друг друга найдем».

Я праздную сейчас, Игорь, твой Юбилей, действительно славный, действительно всепобеждающий, праздную твой высокий Дар этим так любимым многими стихотворением. Неиссякаемого вдохновения тебе и радости читателям от твоей поэзии и в прозе и в стихах. И пусть еще долгие годы будет наполнена удачами жизнь под охранным и целебным покровом твоей же строчки – «И ласточкой в моем окне там счастье ставит запятую». Потому что в области поэзии – нет времени и расстояний, и властью ее – даже далекое – там, всегда – здесь.

Иссакуа, штат Вашигнтон (США)



Дмитрий НУТЕНКО "Бифштекс с кровью" О семинаре Е. Винокурова в Литинституте и об А. Межирове
mezhirova



Независимая

Газета Печатная версия

14.06.2018 00:01:00

Бифштекс с кровью

О семинаре Евгения Винокурова в Литинституте и об Александре Межирове

Дмитрий Нутенко

Об авторе: Дмитрий Витальевич Нутенко – поэт, эссеист

Тэги: поэзия, мемуары, литературный институт, евгений винокуров, александр межиров, студенты, белла ахмадулина, евгений евтушенко, андрей вознесенский, осип мандельштам, марина цветаева




поэзия, мемуары, литературный институт, евгений винокуров, александр межиров, студенты, белла ахмадулина, евгений евтушенко, андрей вознесенский, осип мандельштам, марина цветаеваАлександр Межиров и Евгений Винокуров. Фото из архива Зои Межировой

Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. Не знаю, кто преподает там сейчас, а когда-то – в конце 70-х – начале 80-х – в Литературном институте вели свои семинары замечательные люди – Александр Межиров, Евгений Винокуров, Виктор Розов. Такой заманчивый лучик сиял тогда в социалистическом царстве, и без того, разумеется, светлом. И не такое уж диво, что влекло меня туда, как многих других литературных мальчиков и девочек. И наведывался я в те времена каждый год в Москву в свои отпуска и заходил в это учебное заведение. Сдавать экзамены – поступать в него – мне было уже поздно: возраст не тот, а вот посидеть на каком-нибудь семинаре я был не прочь, и это мне иногда удавалось.

<...> Сейчас самому странно: неужели это действительно было? Не приснилось ли? Было, было!

...Нас, родившихся в начале 50-х, принимают уже иногда за ветеранов Второй мировой, и это, увы, почти соответствует действительности.

...А вот послушать Межирова в Литинституте мне не удалось. По телевизору-то я его слышал, и не раз, но не все ведь скажешь по телевизору. Поэзия любит непосредственное общение, любит никем не отредактированные мысли – такова уж ее природа. На телевидении это вряд ли возможно. И может, именно в тот вечер, в который я к нему не попал, он об этом сокровенном как раз и говорил. Впрочем, что значит «может». Я совершенно уверен, что так оно и было.

И ведь, как назло, случай поприсутствовать на его семинаре представился мне как раз тогда, когда вышел и наделал много шума злополучный альманах «Метрополь», и в Литинституте – как потенциальном рассаднике вредной заразы – ввели в связи с этим чрезвычайные строгости. «Мне даже студентов из соседней группы запретили пускать на свои лекции», – ответил Межиров на мою просьбу.

<...> Он стоял снаружи у дверей совершенно один. Студенты то ли в аудитории уже сидели, то ли еще не пришли. Дал мне адрес, предложил прислать ему стихи – сказал, что прочтет. Через несколько месяцев я, собравшись с духом, послал ему свои вирши, и он, как ни удивительно, мне ответил. Всего несколько слов, но ответил. Этот не очень лестный для меня ответ мне неловко цитировать, но что поделаешь, будучи честным летописцем, приходится. Вот что он мне написал: «Стихи приблизительные. А мысли... Мысли всякие бывают». Совершенно справедливо, надо сказать, написал, я не в обиде. Стишки-то и вправду были графоманские.

<...> А к Винокурову на семинар я попал, и попал очень счастливо – он был, что называется, в ударе. Настроен был на стихи драматического, даже трагического содержания. Так и сказал своим студентам: «Настоящие стихи – это трагические стихи». И еще сказал: «Мне нужен бифштекс с кровью, а не километры рифмованного вздора».

<...> Вот что он читал в этот вечер: «Светает. Осень, серость, старость, муть./ Горшки и бритвы, щетки, папильотки./ И жизнь прошла, успела промелькнуть,/ как ночь под стук обшарпанной пролетки» (из «Спекторского» Бориса Пастернака. Только эту одну строфу и прочел). Потом: «Я от жизни смертельно устал,/ Ничего от нее не приемлю,/ Но люблю мою бедную землю/ Оттого, что иной не видал...» И еще: «На бледно-голубой эмали,/ Какая мыслима в апреле,/ Березы ветви поднимали/ И незаметно вечерели...»

И еще, и еще из знаменитого «Камня». Того, самого первого, легшего в основание будущего великолепного здания. В первый раз я слышал тогда Мандельштама, и сразу ложились мне в душу стихи «божественного мальчика» – одно за другим, как шары в лузу. Да ведь он и вправду был ребенком, когда это писал. «Отравленные дротики в руках отважных дикарей» – разве у взрослого мог появиться такой образ? Не десятилетним, о котором сказала Марина Цветаева – так чудесно сказала! – а уже девятнадцатилетним, но большая ли разница?

А вот о конце наивного мальчика с его несбыточной мечтой «еще пожить и поиграть с людьми» он, такой в этот вечер отзывчивый на чужие драмы, все-таки ничего нам не поведал. Об этом я узнал позже. <...> Пронзительнее всех написала об этом Белла: «За Мандельштама и Марину я отогреюсь и поем». (И никто ведь больше про них такого простого, человеческого не сказал.)

Потом настроение у него переменилось, и он прочел нам страстное блоковское: «Валентина, звезда, мечтанье! / Как поют твои соловьи...» и такое же страстное есенинское: «Ну это, посвященное Мариенгофу, как там оно начинается?» – делая вид, что забыл начало, и, очевидно, проверяя своих студентов, спросил он. (Речь шла о стихотворении «Есть в дружбе счастье оголтелое и судорога нежных чувств...») Когда устал читать, хотел завязать с аудиторией диалог, но диалога не получилось. Получился монолог.

<...> Про современников ничего хорошего он, кажется, в этот вечер не произнес. Про Евтушенко и Вознесенского: они талантливые, но ему скучно их читать. «Они берут хаос и возвращают хаос. Зарифмуют кое-как, если это можно назвать рифмами, – мне неинтересно. В стихах поэта должен присутствовать порядок, хоть вселенная и правда хаотична».

<...> Я не знаю, сколько стихотворений осталось от Винокурова. Не сомневаюсь, что достаточно, чувствую его масштаб, но в обнищавшей моей душе теперь, по прошествии многих лет, живо только два – «Со мной в одной роте служил земляк...» и «В полях за Вислой сонной...».

Два стихотворения и вот этот вечер... 

Хайфа



Вениамин Смехов об Александре Межирове и Владимире Высоцком
mezhirova
Вениамин СМЕХОВ о поэте Александре МЕЖИРОВЕ и Владимире ВЫСОЦКОМ

https://www.youtube.com/watch?v=2dAvRXiUP0g

Зоя Межирова об Александре Давыдове "Область духовного осязания" "Зарубежные записки" №37, 2017
mezhirova
Зоя МЕЖИРОВА "Область духовного осязания" О прозаике Александре ДАВЫДОВЕ
Журнал "Зарубежные записки" №37, 2017


ОБЛАСТЬ ДУХОВНОГО ОСЯЗАНИЯ.

ОБ АЛЕКСАНДРЕ ДАВЫДОВЕ

Я люблю эту непознанную область, к ней всегда тянет.
Перелистывая давно прочитанные страницы повести «49 дней с родными душами…», я снова ощущала, что у дополнительного, загадочного шестого чувства есть щупальцы, как бы локатор, — лучи которого особенно чувствительны, прикасаясь к событиям, характерам и предметам.
Локатор — с необычайной точностью определяет  м е с т о н а х о ж д е н и е. Но чего? Что именно он нащупывает своими невидимыми гибкими ответвлениями? Конечно, — тоже невидимое и неявное для обычного глаза. Не находящееся на поверхности — состояние, настроение, атмосферу, которую очень непросто передать.
Александр Давыдов пишет, вспоминая, — но не со стороны, а находясь в пластах и глубинах того Тонкого Мира, который и определяет истинное течение жизни. Это очень интересный и необычный взгляд именно внутреннего зрения, которому открываются и скрытое из происшедшего и даже предсказания будущего.
Может быть, этот взгляд — природный для автора. Может быть — приобретенный. Но тогда какая, тоже скрытая, духовная работа помогла достигнуть этого проникновения в неявные и неявленные слои и сферы?
Вспоминается древний Дельфийский Оракул, — легкие одурманивающие пары, выходившие из расщелины скалы, приводили прорицающего к ясновидению. Нужно было попасть в то состояние, которое и давало возможность видеть то, что скрыто. Тонкая струйка газа вводила человека — в познание сверхъестественного через наркотический экстаз, вызываемый парами.
Что явилось для Александра Давыдова такими «парами»? Их в реальности не было, значит не было важнейшей внешней помощи в достижении желаемой, такой желанной для творчества точки. Но дух проделывает свою работу. Напряженную. Часто сжигающую физически.
«Я сквозь ночи, сквозь долгие ночи/ Я сквозь темные ночи в венце…» — ворожит божественный Александр Блок, вкладывая эти слова в уста любимой из прошлого. Что это? Что за венец в темных ночах?

В твоем голосе — возгласы моря,
На лице твоем — жала огня…

— продолжает ее Голос.
Жала огня… Вот оно — прикосновение к тайне.
Лишь рубин раскаленный из пепла
Мой обугленный лик опалит!

— вторит ей, подтверждая, Блок. Идя еще дальше. Не огонь, — а уже пепел огня. Венец в темных ночах — состояние близкое трансу. Жала огня на лице — огненные языки вдохновения. И в любви оно есть, как и в творчестве.
Чтобы вспоминать, надо уйти вглубь себя. Чтобы прочувствовать воспоминания на уровне бессознательного, которое и есть высшее сознание, надо внутри себя подключиться к особому, неведомому реальности бытию. Здесь, на этом уровне, и возникают высокие достижения творчества.
Я благодарна Саше Давыдову, — моему давнему приятелю юных посиделок и другу текущих наших дней, так неожиданно представшему передо мной в прозе и удивившему своим даром, — за то, что он ввел в сопредельную область скрытого понимания Окружающего, за прикосновение к ней.

Зоя МЕЖИРОВА

В этом лучшем из миров…. Стихи. Зоя Межирова Журнал "Дети Ра" №11, 2017
mezhirova
http://reading-hall.ru/publication.php?id=20821&_utl_t=lj
В этом лучшем из миров…. Зоя Межирова Стихотворения
Журнал "Дети Ра" №11 2017

Зоя Межирова "Волшебное дело скромного человека" О фотохудонике Григории Верховском 01.12.2017 "НГ"
mezhirova


Независимая

Газета Стиль жизни Печатная версия

01.12.2017 00:01:00

Волшебное дело скромного человека

Лучшие работы фотохудожника Верховского – портреты режиссера Тарковского

Зоя Межирова

Об авторе: Зоя Александровна Межирова – поэт.

Тэги: художествнная фотография, григорий верховский, выставка, чикаго, петербург, андрей тарковский



художествнная фотография, григорий верховский, выставка, чикаго, петербург, андрей тарковскийМаленький Гриша всматривается в камеру, а она – в него. Фото из семейного архива Верховских

Хотя и было сказано: «Людей неинтересных в мире нет...», наверное, все замечали: скромные, деликатные люди на первый взгляд кажутся неприметными, а то и неинтересными. И эта их скромность, как некая пелена, скрывает своеобразие и глубину характера, если те, конечно, наличествуют.

Не думаю, что я излишне застенчива, но был один забавный случай, запомнившийся навсегда. Мой приятель, работавший электриком в Театре на Таганке, человек обаятельный и необычайно общительный, попросился справить у меня дома свой день рождения. Я с радостью согласилась. Незнакомая компания, веселая и разбитная, набилась в мою маленькую двухкомнатную. Шум, смех, веселье… Вдруг одна актриса спросила: «А где же хозяйка?» Все переглянулись и притихли... Пришлось, улыбнувшись, слегка приподняться со своего места в уголке – реакция оказалась не менее бурной, чем все предыдущее веселье. Мне тогда вспомнились слова моей маленькой дочки: «Хорошо быть бедовой!..»

Но скромность – не для дел и их продвижений. И тем более не для «зарабатывания» известности и популярности. Талант недавно ушедшего от нас Евгения Евтушенко обладал одной наиважнейшей особенностью:  поэт был гениальным менеджером своего искусства. «Мне не дали славу – я сам ее взял...» – написал он. Не всем такое дано. Это тоже дар, и дар особый.

Вода была важной стихией для Андрея Тарковского. Снимок сделан Григорием Верховским на съемках «Сталкера».  Фото предоставлено пресс-службой Русского музея
Вода была важной стихией для Андрея Тарковского. Снимок сделан Григорием Верховским на съемках «Сталкера». Фото предоставлено пресс-службой Русского музея

Известно, что характер и натура художника – порой две совершенно разные вещи. В чем я не раз убеждалась, общаясь с мастером художественной фотографии и кинооператором (работавшим в том числе с Андреем Тарковским на «Сталкере») Григорием Верховским. Человек скромный и тихий, каков же он в своих фотографических работах, многие из которых теперь размещены на его персональной выставке в Русском культурном центре Чикаго, где он сейчас живет, и одновременно на стенах экспозиции «Андрей Тарковский. Художник пространства» – в Русском музее Санкт-Петербурга?

Ну, конечно, все начинается с детства, и корни всего именно в нем.

Моему отцу, Александру Межирову, например, его мать, мечтавшая, чтобы маленький Шура, как его называли в семье, полюбил поэзию,  каждый вечер читала перед сном Пушкина, Некрасова, позднее – Блока. Попробуйте ежедневно своему ребенку читать прекрасных поэтов – звук, мелодия обязательно останутся навсегда в памяти, и он скорее всего  начнет писать, подключенный к потоку Музыки.

Присутствует музыка и в изобразительном искусстве, сферой которого является художественная фотография. Звучащий напев сюжетов Григория Верховского... Да, все начинается с детства. Отец – художник-оформитель праздничных декоративных убранств столицы, старший брат – известный график, оформитель книг. В доме везде много фотографий, и в стопках на столах, и на стенах. Сохранилась фотография середины прошлого века – на ней трехлетний Гриша, буквально влипший в грузную, старого образца камеру: она для него, как это ни удивительно, уже не игрушка. В четыре  года Гриша фотографирует свою бабушку – сохранился и такой снимок в семейном архиве.

…Издательство «Советский писатель» заказывает 23-летнему Верховскому, только что окончившему московскую фотошколу, сделать ряд фотографий к сборнику стихотворений Роберта Рождественского «Радиус действия».  Книга выходит не теперешним тиражом – огромным, в 50 тысяч, расходится мгновенно. И Григорий в один день становится признанным фотографом.

Одна из фотографий в том сборнике – моя, быть может самая любимая. Площадь перед Московским университетом. Она почти пуста, дождь отскакивает от тротуара, поблескивая в туманном свете дня. Кто-то перебегает это пустынное пространство. Кажется, все очень просто и обычно. Но какая магия! Интересная композиция, легкая, эмоциональная светотень – всё так. Но что-то есть еще, что невозможно передать словами. Словно какая-то нежная невидимая скрипка поет мелодию любви к этому сырому московскому воздуху, мелодию родства с этой площадью и со всем пространством города, мелодию восхищения красотой мира и слегка горького сожаления, что он так хрупок и не навсегда...

Характеру Верховского, казалось бы такому тонкому и проникновенному, свойственны  резкие и, я бы сказала, властные перепады в сюжетах.  Праздничная свадебная пара молодоженов в светлом летнем лесу – и железный, тяжелый, неуклюжий, уродливый танк за деревьями, похоже,  вот-вот способный двинуться и заслонить собой счастливый момент.

Обшарпанный московский двор с разбитыми, облупленными дверью подъезда и ведущими к ней ступенями, в котором грузная неопрятная женщина выгуливает собаку, справляющую нужду, – а за аркой подворотни, чуть вдали по улице, длинная, в несколько рядов, очередь к Моне Лизе в Музей изобразительных искусств имени Пушкина.

Противовес тишины и радости – дьявольской цели войны, противовес убогости грязного быта - и высокого взлета души, тянущейся к прекрасному… Что это, как не глубокое истолкование жизни, философское ее осмысление?

Репетиция оркестра Силантьева – с наплывшими друг на друга трубами исполнителей, словно скрещивающимися в бою саблями или рапирами. Майя Плисецкая в репетиционном костюме у огромного зеркала балетного зала. Одухотворенный портрет Анни Жирардо в Доме офицеров, где собралась толпа, узнав, что здесь сейчас находится знаменитая французская актриса. И тут же портрет Михаила Таля, сверхдраматично-выразительный: идут последние минуты блиц-турнира, шахматный гений уставился на циферблат часов, которые вот-вот должны показать закончившееся время. Образ прямо-таки демонической мощи!

Но главные из портретов, сделанных Верховским, – это портреты Андрея Тарковского во время и в перерывах работы над фильмом «Сталкер». Тарковский обдумывает что-то, погрузившись в себя и плотно закрыв лицо рукой, – этот экспрессивный снимок был представлен среди прочих на выставке Русского музея, которая только что отправилась в Германию. А открывалась экспозиция работой, тоже неспроста выбранной устроителями, – портретом режиссера с кинокамерой.

Мастер композиции и светотени, Верховский работает в черно-белой фотографии, которая наиболее ярко передает все нюансы, все оттенки переживаний и состояний, выражая суть явлений художественными средствами. И я счастлива, что портрет для моей первой книги стихов «Качели весны» сделан именно этим фотохудожником. Сколько мук и времени было потрачено, сколько отснято пленок… Нет, все у него получалось, просто он чувствовал, что нужен наилучший единственный кадр! Никогда бы не позволила себе говорить о собственном портрете, но фотография эта волею художника, казалось, меняла  мое лицо, делала его загадочнее, утонченней, добрей… Волшебство, да и только.