Александр МЕЖИРОВ Вечер «Любимые стихи», посвященный 90-летию поэта Большой Зал ЦДЛ 7 ноября 2013

Александр МЕЖИРОВ. Вечер «Любимые стихи», посвященный девяностолетию поэта.
Москва. Большой зал Центрального Дома литераторов, 7 ноября 2013 года.


https://www.youtube.com/watch?v=MRtjNUFwzbw&feature=youtu.be

Зоя и Александр МЕЖИРОВЫ о Владимире ВЫСОЦКОМ Он был дьявольски умен Независимая газета 25.07.2019

Он был дьявольски умен

Такой разный Владимир Высоцкий: дерзость и безоглядность д’Артаньяна, деликатность и несовременная воспитанность

Зоя Межирова

Об авторе: Зоя Александровна Межирова – поэт, эссеист, искусствовед.

Тэги: поэзия, музыка, барды, высоцкий, межиров, песни, ссср, история, евтушенко



поэзия, музыка, барды, высоцкий, межиров, песни, ссср, история, евтушенко) Он, конечно, был мученик. Фото агентства «Москва»

Д’Артаньяны давно исчезли в столетиях – и встретить их практически невозможно.

Но вот – уличный мальчишка, хулиган со всеми очаровывающими д’артаньяновскими чертами безоглядной свободы, и бесшабашности, и удали, и озорства, и дерзости, и удивительного обаяния – таков для меня Владимир Высоцкий.

Ведь воскликнула, ослепительно улыбаясь, Констанс Бонасье (в замечательном, не исказившем великий роман Дюма, довольно старом французском фильме «Три мушкетера»), стоя рядом с холодеющей от ужаса Анной Австрийской в ожидании бриллиантов из Англии к уже начинающемуся балу и прошептавшей, что успеть их привезти человек просто не может! – но воскликнула же в ответ с восторгом Констанс:

– А он, ваше величество, не человек, а сущий дьявол! ..

Так же вот и самым разнообразным слоям общества образ Высоцкого был душе восхитительно близок, таким многие желали казаться, этому тайно или явно хотелось (но как-то не удавалось!..) – издали подражать.

Однако тут было еще одно, совершенно иное, необычное на все это наслоение – какая‑то трансцендентальная вдохновенная отстраненность, когда он пел, прикрывая глаза, что поражало и притягивало магнитом, – потому что не было знакомо и завораживало. В стихах и в исполнении было большое волнение – и чем сильней оно проявлялось, тем ярче воспринималась энергетическая сила строк. Куплетов?.. Этого слова язык не поворачивается произнести.

Казалось, Марину Влади привлекала именно эта необычность, этот совершенно нестандартный тип его – д’Артаньян с мощным выходом во что‑то запредельное, такое сочетание редко можно увидеть, оно почти не встречается (другое дело, какова была трагическая болезненная подоснова, ставшая понятной Влади поздней, но все равно не остановившая, не прервавшая желанности этого мучающего, ускользающего и не подчиняющегося ничему образа).

Помню московский день. Влади не так давно прилетела в Москву. У нас в квартире на Красноармейской, в кабинете моего отца Александра Межирова – Юлиан Семенов и Евгений Евтушенко. После отец нам говорит, что вот, мол, идет между ними и Высоцким за нее сражение. Перед внутренним взором мгновенно развернулось величие исторической картины тех дней… Воспринималась она как борьба древнегреческих героев за прекрасную Елену. Победа досталась Высоцкому.

Еще один момент кажется исключительно существенным, как светящийся поток, добавляющий особый отсвет: для живого внутреннего горения в стихах – часто необходима какая‑то трагедия в судьбе, иначе все останется словами и будет рассудочно и холодно, что, не только на мой взгляд, и случилось, хоть и было виртуозно выполнено, в некоторых поздних произведениях Бродского. У Некрасова – трагедией была страстная горестная любовь к несчастной Отчизне, совсем не придуманная, испепеляющая, подарившая поэзии необычайно мощную волну пластики его продленного рыдающего анапеста. У Фета – это во многом гибель любимой в его молодости («Там человек сгорел! »). У Высоцкого сложилось как у Некрасова, – «Купола российские» невозможно слушать, не обливаясь слезами, потому что и через сам стих, и через смертельно‑безошибочные паузы, и через интонацию – воздействие страшной силы переживаний. Это создано и исполнено на уровне Транса, то есть самого высокого Вдохновения, абсолютного самозабвения, напоминающего «Экстаз святой Терезы» Джованни Бернини, когда земное и духовное переливаются друг в друга и уже становятся чем‑то иным. И тут же совсем другие, но тоже незабываемые – «Считай по-нашему, мы выпили немного...», «Ой, Вань, гляди, какие клоуны...» и многое другое. Все это – Высоцкий, говоря о его образе в песнях.

Но есть для большинства почти совсем неизвестные особенности его натуры и характера, о которых сказал так подробно Александр Межиров в интервью Марку Цыбульскому в апреле 1995 года в США. Это интервью с трудом отыскивается в Интернете, и хоть оно и вошло в книгу Игоря Кохановского «Все не так, ребята», – но ведь самые большие книжные тиражи сейчас так невелики...

И поэтому хочется и даже необходимо, чтобы об этих чертах Высоцкого узнали многие. Вот как Межиров увидел его:

«О Высоцком очень трудно говорить. Он был очень не похож на тот образ, который он создал в своих песнях. Он был совершенно другой человек. Я думаю, самое главное, что в нем было, – это ум. Он был дьявольски умен, пронзительно. Он был странным образом не по‑современному воспитан. Он был светский человек, настоящий светский человек, когда светскость не видна, а растворена в нем. Общение с ним, когда он был не болен, было радостью любому человеку. Тогда он был поразительно тактичен, необыкновенно...

Он, конечно, был мученик. Иногда он звонил довольно поздно, позже, чем обычно, абсолютно не больной, но, видимо, ощущающий, что на него находит эта болезнь. И он начинал петь по телефону, и чувствовалось, что ему не важно, кто его слушает, а важно попробовать в муках преодолеть наступающую болезнь.

Одновременно он был наивен, как ребенок. Однажды Высоцкий у Слуцкого организовал встречу, очень нелегкую. Были Слуцкий, Самойлов и я. Он хотел, чтобы мы ему сказали, может ли он уйти из театра и существовать (не материально, а духовно, умственно) как поэт. Это было так трогательно и наивно, потому что он это знал вовсе не хуже, чем любой из нас, но он считал, что он этого не знает. Он не притворялся, он считал, что это какое‑то разграничение жанров и искусств – он поет, а мы не поем.

Слуцкий был большой поэт и одновременно странный человек – у него была нравоучительная интонация. Я помню, Слуцкий Высоцкому что‑то сказал, очень дружески и с большим уважением, но нравоучительное, и я понял, что этот монолог надо как‑то прервать. Ведь создавалась комическая ситуация – на каком основании поэт учит поэта? Но Высоцкий с непосредственностью ребенка и простодушием – при его очень сильном уме – добивался ответа на столь наивный вопрос. Но кто мог ответить ему, кроме природы и Бога?

Эта встреча продолжалась невероятно, нечеловечески долго. Он пел восемь часов! Как он не умер, я не понимаю. Причем он пел не только свои тексты, я думаю, что, может быть, никто, кроме нас, этого на слышал. Вот, например, у Мартынова есть такое стихотворение «Ты жива, ты жива, не сожгли тебя пламя и лава...». У Высоцкого, когда он это пел, получались какие‑то колокола! Когда умер Мартынов, я вспомнил, как он это пел, и мне показалось, что эти колокола отпевают Мартынова с каких‑то звонниц неведомых.

Потом он пел песню Вертинского, которой в новых записях нет, я не спросил, откуда он ее знал: «Я помню этот час,/ Вы плакали, малютка...» Он ее спел совершенно волшебно, совершенно независимо от Вертинского, потому что он был дьявольски умен и понимал, что подражать Вертинскому невозможно. Эта песня, казалось бы, совершенно вне его жанра, но он ее спел совершенно божественно.

Ему нужен был ответ на мучивший его вопрос, просто ответ... У него ведь был огромный дар, Божий дар. При всей адской, разрушительной силе болезни, у него был огромный запас совершенно нереализованных возможностей.

Он был человек необыкновенного ума, редчайшего обаяния и огромного такта. Он очень взвешенно говорил всегда, никакого легкомыслия. Если он что‑то высказывал, чувствовалось, что это не с кондачка, что он об этом думал, и думал много и мучительно.

Я у него никогда не любил риторические куски, это ему никогда не удавалось, тут он сразу терял высоту. Он не был ритором, он мог сформулировать какие‑то вещи, но не способом риторики. Он не был Виктором Гюго или Барбье, ему была необходима какая‑то конкретика.

Я убежден, что все-таки его надо осторожнее отбирать для публикации, он неровный поэт. Ну, что это означает: «И с тягой ладится в печи, и с поддувалом»? Человек, который хоть раз в жизни топил печку, понимает, что так сказать нельзя – и с тягой, и с поддувалом.

Высоцкий не реализовался. Он много накричал того, чего кричать было не нужно абсолютно. Когда он овладел техникой, то долго упивался ею, а это очень опасный период для поэта – техника применительно к поэзии сама себя ставит в кавычки.

Только однажды я слышал, как он пел на публике. Это было в Театре на Таганке, была какая‑то репетиция, и он пел, я помню, «Из бомбардировщика бомба несет смерть аэродрому...»

Однажды произошла русская, нелепая ситуация. Мы приехали с Евтушенко в Ленинград на вечер поэзии. Номер Евтушенко в гостинице «Европейская» явно готовил КГБ, но по ошибке туда вселили меня. Я не исключаю, что Высоцкий пришел тогда не ко мне, а к Евтушенко.

Высоцкий начал петь и очень долго и замечательно пел. Я ему сказал тогда, что очень люблю его короткие песни, ранние песни. Я сказал, что, например, песня «Сегодня я с большой охотою...» такая чистая, что она для меня как сонет Лауре. И он начал петь, выбирая песни для меня. Это было совершенно упоительно.

И еще одна встреча. Помню, однажды Высоцкий приехал с женой ко мне. У меня была высокая температура, сильный жар, но я не лежал в постели, а был одет. Однако он сразу почувствовал, что я болен, и хотел тут же уехать. Я же говорю, – он был светский человек, и об этом, к сожалению, никто никогда не узнает, потому что образ остался совершенно иной».

Иссакуа, штат Вашингтон


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

О Зое Межировой. Владимир Соловьев ТАИНСТВЕННЫЙ МАНОК Предисловие к книге "Часы Замоскворечья"

ТАИНСТВЕННЫЙ МАНОК
       Предисловие к книге стихов "ЧАСЫ ЗАМОСКВОРЕЧЬЯ               
Владимир СОЛОВЬЕВ Нью-Йорк

                                                 2011, Москва, "Русский Гулливер"


 Зоя Межирова, которая выпустила в России две книги стихов, продолжает писать и публиковать их, живя в штате Вашингтон, США. У нее несомненный лирический дар, а то одиночество, на которое она обречена, судя по ее лирическим признаниям, является замечательным допингом для творчества. Как говаривал князь Вяземский: «Сохрани, Боже, ему быть счастливым: с счастием лопнет прекрасная струна его лиры».

Говоря об одиночестве, имею в виду прежде всего лингвистическое: даже граждане русской диаспоры стараются заменить родной язык благоприобретенным воляпюком.

Еще один двигатель поэзии Зои Межировой – бессобытийность ее американской жизни, даже если эта бессобытийность кажущаяся: «Весь мой бессобытийный, на разлуку потраченный год..». Напомню, что один из лучших рассказов Чехова – «Скучная история». Нет, я далек от того, чтобы сравнивать Зою Межирову с великим русским прозаиком, да и темперамент не тот. У нее как раз повышенная, драматическая реакция на мир окрест: именно ввиду этой – все равно, субъективной или объективной – бессобытийности. В этом манок ее поэзии, хоть и не единственный.

Для Зои Межировой событием является то, что на поверхностный взгляд, до этого ранга не дотягивает. Но художник заново выстраивает иерархический ряд, и желание Акакия Акакиевича приобрести новую шинель в плане эстетическом не менее значимо, чем желание Гамлета отомстить за поруганную честь матери и убийство отца. Весь вопрос, насколько художник убедителен. Зоя Межирова умеет настоять на своем, и ее рассказы о магазине восточной бронзы либо о госпитале Святой Марии захватывают читателя.

Да, она – отличный рассказчик, что среди стихотворцев случается не так уж часто. Сюжеты у нее напряженные и сентиментальные (без уничижительного оттенка этого хорошего слова). Все это не мешает ей быть также проникновенным лириком. Сюжетные и лирические стихи замешаны у Зои Межировой на сильной, я бы сказал – волевой эмоции, хотя, конечно, в своих стихах она женщина с ног до головы, и автору этих строк немного даже жаль, что он знаком с ней только заочно – «путем взаимной переписки». В том-то и дело, что при чтении таких ее стихов, как «Все ящики в

Нью-Йорке для отбросов…», «По своей, чужой ли воле…», «В госпитале Святой Марии…», «Восточная бронза» не отпускает чувство, будто знаком с этой женщиной давно и близко. Это ли не свойство настоящей поэзии?
Из альманаха "45-я параллель" Зоя Межирова
Зоя Межирова







Зоя Межирова о Григории ВЕРХОВСКОМ замечательном фотохудожнике ВОЛШЕБНОЕ ДЕЛО СКРОМНОГО ЧЕЛОВЕКА НГ

Зоя Межирова о Григории ВЕРХОВСКОМ, замечательном фотохудожнике - "ВОЛШЕБНОЕ ДЕЛО СКРОМНГО ЧЕЛОВЕКА"
Независимая газета 12 ягваря 2017

https://www.ng.ru/style/2017-12-01/8_7127_majic.html?fbclid=IwAR0ta2vIBPJX4QVkDbcB5BI6bSWk_Wm71A9JrcwUNn3R_cmHu1hF9Dc9hks

Александр МЕЖИРОВ говорит о войне на Семинаре на Высших Литературных курсах Новая газета №46, 2006

Александр Межиров о войне и о том, как он написал стихотворение МЫ ПОД КОЛПИНОМ СКОПОМ СТОИМ

https://novayagazeta.ru/articles/2006/06/22/28880-aleksandr-mezhirov-i-voyny-net-na-voyne

Александр МЕЖИРОВ ALTER EGO

Александр МЕЖИРОВ

          ALTER EGO

Мне бы жить

                    немножечко пониже,

Но мансарды в нонешнем Париже

Высоко — одышку наживешь.

А в моей — вчерашний дым клубится,

И холсты какого-то кубиста

Бурно обсуждает молодежь.


          В блюдечке окурок.

                                Дым тяжелый,

Старый дым.

                 Эпоха пепси-колы

Отменила джюс и оранжад.

Нету больше ни семьи, ни школы, —

Стоило ли почву орошать.

Лень

    приборку делать, постирушку,

Разную и всякую нуду, —

Заведу смышленую игрушку,

Ключиком игрушку заведу.

Жизнь чужую истово карежа,

Позвоню

          (своя не дорога):

— Поднимайся, заспанная рожа,

Едем в ресторан и на бега.

В этой самой разлюли-малине,

От тоски чуть-чуть навеселе,

Познакомлю я тебя с Феллини,

Вознесенским, Сартром и Пеле.

И, не сознавая, что калечу,

Пагубным инстинктам угожу, —

Важные контакты обеспечу,

Главные каналы укажу.

Временно убью в тебе торговлю —

Сущность постоянную твою,

Поселю под собственную кровлю,

Книгами твой разум разовью.

Бегать по редакциям заставлю

Мимо Мулен-Руж и Нотр-Дам,

Лепет малограмотный исправлю,

Книжечку составлю и издам.

На Монмартре проживает идол,

Сверхкумир и супер-Вельзевул.

Юбилея он еще не выдал,

Полувека не перешагнул.

Муторно кумиру, тошно, худо,

Наглотавшись джина и «Камю»,

После многосуточного блуда

Возвращаться в милую семью.

Колотье какое-то в кумире,

Мается мыслитель и пророк,

Чтобы мир царил в семье и в мире,

Одолжу тебя на вечерок.

Чтобы не страдал французский гений,

Будешь ты использован пока

Как амортизатор возвращений

В милую семью из кабака.

В «кадиллаке» сможешь прокатиться,

На ходу вкушая от щедрот.

Вообще знакомство пригодится

И себя окажет в свой черед.

Если же кумира для острастки

За Мао Цзе-дуна поведут

И продержат до утра в участке, —

Ты сумеешь выгадать и тут.

Позвоню на виллу Сименону,

Сименон ажанам позвонит —

Тары-бары, и тебя без шмону

Выпустят в объятья аонид.

В департамент не пойдет «телега»,

Ну а если даже и пойдет, —

Для другого я, для Alter ego

Целесообразный поворот.

Даже и «телега» — не расплата,

Если воплощаются мечты, —

В протоколе комиссариата

За кумиром напечатан ты.

Ты исполнил миссию святую

По благоустройству бытия, —

За кумиром, через запятую,

Значится фамилия твоя.

На одной руке уже имея

Два разэкзотических кольца,

Ты

уже

         идешь,

                       уже наглея,

Но пока

         еще не до конца.

В пику монпарнасским летописцам,

Ты живешь, осуществляя план,

Рыночным, холодным любопытством

К людям, книгам, сплетням и делам.

Кроме любопытства ледяного,

Ничего иного своего,

Впрочем, это для тебя не ново, —

Знаешь сам, что нету ничего.

Ощущаешь сам — и это чувство,

Вожделенью лютому назло,

Долю вносит в околоискусство

И в неподалекуремесло.

И непереваренного Ницше

В животе приталенном неся,

Ты идешь все выше, то есть ниже,

Ибо можно все, чего нельзя.

Преисполнен гонора и спеси,

Человеком не был,

                                сразу сверх-

человеком стал в эпоху пепси, —

Энциклопедистов опроверг.

Ты идешь, способный на любое, —

Только пользой чутко дорожа,

В шляпе настоящего ковбоя,

Выхваченной из-за рубежа.

В разлюли-малине распроклятой,

На Монмартре нашем дорогом,

Будешь ты клиент и завсегдатай,

Ежели не будешь дураком.

Ты сперва за все меня за это

Будешь очень сильно уважать.

А потом за все меня за это

Будешь от души уничтожать.

Нажимай, снимай поглубже стружку

Со спины того, кто превратил

В жалкую игрушку-побегушку

Твой холодный олимпийский пыл.

Не жалей, выслеживай, аукай, —

Сдвоенными в челюсть и под дых.

Ты рожден тоской моей и скукой,

Самый молодой из молодых.

Я построил дом, но не из бревен,

А из карт, крапленных поперек,

Потому и пред тобой виновен, —

Превратил в игрушку, не сберег.

Ну, а ты действительно услышал

Крик души веселой и больной

И на миг тоску мою утишил,

Сделался игрушкой заводной.

И за эту страшную работу

Подчистую, Господи прости,

Расплатиться я готов по счету

И черту итога провести.

Расписаться под чертой итога

И, передохнув совсем немного,

Новую

       игрушку

                    завести.



            Новую

       игрушку

                      заводную

После передыха завести, —

Чтоб за водкой бегала в пивную

И цветы носила травести.

Пепси-кола не заменит водку,

Потому что водка не вода.

Лень

   в мансарде заменить проводку, —

Скоро загорятся провода.

Александр МЕЖИРОВ "РЕДКО СНЕГ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВЫПАДАЕТ"

Александр МЕЖИРОВ

РЕДКО СНЕГ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВЫПАДАЕТ

Редко снег в Нью-Йорке выпадает,
И никто не знает,
Как по снегу и по льду водить
Красные прекрасные «тойоты»,
Как входить
В крутые повороты,
На морозе как моторы заводить.

Снегопад окончится не скоро.
Тормозит шофёр у светофора,
Тощий, чёрный, да ещё в очках,
Там, где сквозь завои снеговые
Стёкла на развилке лобовые
Друг у друга обращают в прах,

Друг на друга юзом наезжают
И таксиста в оборот берут,
Тесно окружают, угрожают,
Палками орудуют, орут.

Крайний север южной сверхдержавы,
Снегопад случайный (для забавы)
Тает под колёсами «тойот»,
Разгуляться юзу не даёт.
1997
На фото А. Межиров выходит на прогулку. Нью-Йорк,
фотография Зои Межировой

Image may contain: 1 person, standing and indoor